Вы читаете «Инка перусалемский», страница 1 (прочитано 0%)
«Андрокл и лев», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Аннаянска, сумасбродная великая княжна», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Великая Екатерина», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Воскресный день среди холмов Суррея», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Бернард Шоу. Инка перусалемский
Перевод В. Паперно Полн. собр. пьес в 6-и т. Т.4 - Л.: Искусство, 1980. THE INCA OF PERUSALEM, 1916
Почти историческая одноактная комедия, сочиненная членом Королевского литературного общества
Напоминаю читателю, что, когда я сочинял эту пьесу, цезарь, послуживший прототипом ее главного героя, еще не лежал у наших ног, низложенный и побежденный, а командовал победоносными легионами, с которыми мы отчаянно сражались. Многим он внушал такой страх, что они не могли простить мне моего бесстрашия; считалось, что я легкомысленно и глупо играю с огнем. Однако я прекрасно отдавал себе отчет в своих поступках. И цезарь в моей пьесе тоже отдает себе отчет в том, что происходит. Но во время войны наше общественное мнение заняло очень странную позицию: стоило человеку усомниться в абсолютном совершенстве немецкого государственного устройства, или в макиавеллиевской мудрости немецкой дипломатии, или во всеведении немецкой науки, или в безусловном понимании немцами исторических процессов - стоило человеку выказать малейшее сомнение в том, что для борьбы со столь превосходно оснащенным противником надо, не давая себе ни минуты отдыха, непрестанно и яростно трудиться, энергично суетиться, попрошайничать и блефовать (даже если это лишь поглощает наши силы и подтачивает нашу решимость) - и этого человека обвиняли в прогерманских настроениях. Теперь, когда все это позади и исход сражений показал, что мы вполне могли себе позволить смеяться над обреченным Верховным Инкой, я снова попадаю в затруднительное положение: теперь может создаться впечатление, что я бью лежачего. Вот почему я предваряю эту пьесу напоминанием, что, когда она писалась, цезарь еще не был повержен. Я внимательно перечитал текст, и на всякий случай вычеркнул все, в чем можно усмотреть нечестные приемы боя. Я, разумеется, воспользовался старинной привилегией комедии высмеивать причуды цезаря - и при этом достаточно свободно и даже нагло пользовался вымыслом, дабы освободить себя и своего героя от необходимости следовать историко-биографическим фактам. Но я, конечно, предал бы эту пьесу огню, а не суду публики, если бы в ней содержался хоть один выпад против поверженного врага, на который я не решился бы в 1913 году.
ПРОЛОГ
Раздвижной занавес закрыт. Из-за занавеса появляется английский архидиакон. Он чрезвычайно раздражен. Говорит, обращаясь к кому-то позади занавеса.
Архидиакон. Запомни раз и навсегда, Эрминтруда: мне не по карману твоя привычка к роскоши. (Подходит к лестнице, ведущей со сцены в партер, и с мрачным видом садится на верхнюю ступеньку.)
Из-за занавеса появляется модно одетая дама: она смотрит на архидиакона с молчаливым упрямством.
... Это не был брак по любви. Маркиз женился по настоянию друзей и, так как
ему было все равно, предоставил им выбор невесты; однако ни он, ни она ни
разу об этом не пожалели. В течение всех четырнадцати лет их совместной
жизни он был неизменно учтив с женой, поскольку не мыслил иного отношения к
женщине, и оставался ей неизменно верен, поскольку его влекли только
духовные радости. Но хотя Франсуаза родила ему пятерых детей, хотя она была
ему не только женой, но и матерью, ограждавшей его от денежных забот,
домашних хлопот и волнений, он совсем не знал ее и даже не подозревал, что
не знает, - она была для него просто Франсуазой. Теперь же она казалась ему
непостижимо величественной и даже страшной, и не потому, что ее уже не было
в живых, а потому, что она умерла, окруженная ореолом самоотверженного
материнства. Если бы Франсуаза узнала, что ее смерть пробудит в маркизе это новое
чувство робости перед ней, она бы беспредельно удивилась. Ее отчаянная
одинокая борьба за жизнь троих детей, заболевших тифом, представилась бы ей
(если бы она вообще хоть на минуту задумалась над этим) вполне естественной,
- ведь она была матерью. Но Франсуаза, женщина бесхитростная да к тому же не
имевшая ни минуты свободного времени, не обременяла себя отвлеченными
размышлениями о разнице между долгом матери и долгом отца и не раздумывая
рисковала жизнью, оберегая в то же время от болезни своего мужа. Жизнь
выдающегося ученого была слишком драгоценна, чтобы подвергать ее опасности.
Он же ни во что не вмешивался - не из трусости, а просто потому, что он
вообще никогда ни во что не вмешивался. Маркиз полностью доверял Франсуазе,
и ему так же не могло прийти в голову усомниться в ее житейской мудрости,
как ей оспаривать его суждение о каком-нибудь папирусе. И вот теперь, вырвав
у смерти одного ребенка, она последовала в могилу за двумя другими,
беспокоясь на смертном ложе только о том, сумеют ли слуги без нее содержать
детей в чистоте и хорошо варить кофе. Старший из мальчиков, Анри, шел рядом с отцом и горько плакал...
