Всего знать вы еще не должны. Старик Моор. Все, все! Сын, ты избавишь меня от немощной старости. . - Франц (читает)...
А дело в том, что там было это дерево, и лесорубы, устремлявшиеся на Дальний Запад, трогали его и говорили, что, надо думать, оно было здесь еще д..
Колония опустела. Григорий Борисович вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку. И вдруг он заметил мальчика. В полном одиночестве тот сидел на бревне...
Вы читаете «Огастес выполняет свой долг», страница 1 (прочитано 0%)
Бернард Шоу. Огастес выполняет свой долг
AUGUSTUS DOES HIS BIT 1916 Перевод И. Звавича Полн. собр. пьес в 6-и т. Т.4 - Л.: Искусство, 1980.
Драматический трактат в свободной форме по поводу экономии, вызванной требованиями военного времени, и прочих проблем Правдивый фарс
Приемная мэра в ратуше городка Литл Пифлингтон. Лорд Огастес Хайкасл - видный представитель правящего класса, великолепно сохранившийся для своих сорока пяти лет, в форме полковника, - удобно расположился за письменным столом. Он читает "Морнинг пост", положив ноги на стол. На противоположной стороне комнаты, немного слева, - дверь. Лорд Огастес сидит спиной к окну. В камин вделана газовая печка. На столе электрический звонок и телефон. На стенах красуются портреты бывших мэров города, в полном облачении, с золотой цепью. Входит пожилой письмоводитель, у него маленькая седая бородка, бакенбарды и ярко-красный нос.
Огастес (спустив ноги со стола и отложив газету). Хэлло! Кто вы такой? Письмоводитель. Я местный персонал. (Невыгодное впечатление, которое производят преклонный возраст письмоводителя и его внешний вид, усугубляется легким заиканием.) Огастес. Вы - местный персонал? Что вы хотите этим сказать, сударь? Письмоводитель. То самое, что я сказал. Кроме меня, здесь никого больше нет. Огастес. Вздор! А где же все остальные? Письмоводитель. На фронте. Огастес. Отлично. Великолепно. Почему же вы не на фронте? Письмоводитель. Вышел из призывного возраста. Мне пятьдесят семь лет. Огастес. И все же вы отлично можете выполнять свой долг перед родиной. В запасе есть люди постарше вас; запишитесь добровольцем в территориальные войска. Письмоводитель. Я уже записывался. Огастес. Так почему вы не в военной форме? Письмоводитель. Они сказали, что не возьмут меня ни за какие деньги. Сказали: ступай домой, старый дуралей, и не будь болваном. (Чувство невыносимой обиды, тлеющее в нем, разгорается ярким пламенем.) Мальчишка Билл Найт, которого я взял с собой, получил два шиллинга семь пенсов, а мне ничего не дали. Где же справедливость? Страна идет к чертям, таково мое мнение. Огастес (с возмущением, вставая). Вашего мнения не спрашивают, сударь, и я не позволю вам говорить такие вещи в моем присутствии. Наши государственные деятели - величайшие в мировой истории. Наши генералы непобедимы. Нашей армией восхищается весь мир. (В бешенстве.) Как вы смеете говорить мне, что страна идет к чертям? Письмоводитель. А почему Биллу Найту дали два шиллинга семь пенсов, а мне не дали даже на трамвай? И это, по-вашему, государственные люди? Это грабеж, вот что это такое.
... Многие дети выражают или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни. Из какого же принципа? Из принципа тщетности. Все вокруг боролись. Я же никогда и не пытался. А если создавал такую видимость, то лишь для того, чтобы кому-нибудь угодить, но в глубине души и не думал рыпаться. Если вы мне растолкуете почему -- я отвергну ваши объяснения, поскольку рожден упрямцем, и это неизбывно. Позже, повзрослев, я узнал, что меня чертовски долго вытягивали из утробы. Прекрасно понимаю. Зачем шевелиться? Зачем покидать замечательное теплое место, уютное гнездышко, где все дается даром? Самое раннее воспоминание -- это стужа, снег, наледи на водосточных трубах, морозные узоры на стекле, холод влажных зеленоватых стен кухни. Почему люди селятся в непотребных климатических зонах, которые ошибочно именуют умеренными? Потому что они -- прирожденные идиоты, бездельники и трусы. До десяти лет я не представлял себе, что где-то есть "теплые" страны, в которых не надо ни трудиться в поте лица, ни дрожать и делать вид, что это бодрит. Всюду, где холодно, люди трудятся до изнеможения, а, произведя на свет потомство, проповедуют подрастающему поколению евангелие труда, которое, по сути, не что иное, как доктрина инерции. Мои домашние -- народец совершенно нордического толка, то есть -- народ идиотов. Они с радостью хватались за любую когда-либо высказанную ошибочную идею. В том числе -- идею чистоплотности, не говоря уж о доктрине добродетели. Они болезненно чистоплотны. Но изнутри -- воняют. Они ни разу не открыли дверь, ведущую к душе, и никогда не мечтали о
28
безрассудном прыжке в потаенное. После обеда -- проворно мыли посуду и убирали в буфет; прочитанную газету аккуратно складывали и клали на полку; постиранную одежду тут же отглаживали и прятали в шкаф. Все -- ради завтрашнего дня, но завтра так и не наступало. Настоящее -- это только мост к будущему, и на этом мосту -- стоны; стонет весь мир, но ни один идиот не задумается, а не взорвать ли этот мост? Я часто с горечью выискивал поводы, чтобы осудить их, а не себя...
