Глава первая
Два мира
Я начну свою историю с одного происшествия той поры, когда мне было десять лет и я ходил в гимназию нашего города...
Конечно, я расспрашивал о чудесной стране во всех подробностях, и мне выдумывали умелые рассказчики всякий вздор. Только один мужичок, маленький и очень до..
С. Шаховским - но тут Шаховского посадили (без возврата), а чаадаевские рукописи и по сегодня тайно хранятся в Пушкинском Доме - не разрешают их печатать из-за...
Вы читаете «Огастес выполняет свой долг», страница 2 (прочитано 7%)
«Андрокл и лев», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Аннаянска, сумасбродная великая княжна», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Великая Екатерина», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Воскресный день среди холмов Суррея», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Инка перусалемский», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Карьера одного борца», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Новая игра - воздушный футбол», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Обращение капитана Брасбаунда», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Огастес. Довольно! Убирайтесь вон! (Садится и берет в руки перо.)
Письмоводитель тащится к двери.
(Вслед ему, с ледяной вежливостью.) Попросите ко мне секретаря. Письмоводитель. Я и есть секретарь. Я не могу убраться вон и в то же самое время просить себя прийти к вам, не правда ли? Огастес. Прошу без дерзостей. Где тот господин, с которым я вел переписку: мистер Горацио Флойд Бимиш? Письмоводитель (возвращаясь и кланяясь). Так точно. Это я. Огастес. Опять вы? Это смехотворно. Какое право вы имеете называть себя столь громким именем? Письмоводитель. Не обязательно Горацио Флойд. Можете называть меня просто Бимиш. Огастес. Неужели нет никого, кому я мог бы отдать распоряжения? Письмоводитель. Кроме меня, никого. И я не прочь бросить все и уйти, так что вы полегче со мной. Такие старички, как я, теперь в большом спросе. Огастес. Если бы не война, я тут же уволил бы вас за нарушение субординации. Но Англия в опасности, и в такой момент я не имею права думать о своем личном достоинстве. (Повышает голос.) Но и вы, червяк несчастный, спрячьте свое достоинство в карман, или я арестую вас на основании закона о государственной безопасности в два счета. Письмоводитель. Что мне государство, раз меня обжулили на два... Огастес. К чертям ваши два шиллинга! Вы получили мои письма? Письмоводитель. Да. Огастес. Вчера вечером я выступил на собрании. Отправился на него прямо с поезда. Ведь я писал, что рассчитываю вас там встретить. Почему вы не явились? Письмоводитель. Полиция не пустила меня к вам. Огастес. А вы сообщили полицейским, кто вы такой? Письмоводитель. Они и сами это знают. Потому-то они меня и не пустили. Огастес. Черт знает какое идиотство! Пора встряхнуть этот городишко. Я произнес лучшую речь в своей жизни, призывая записываться в добровольцы. И хоть бы один человек записался! Письмоводитель. А чего же вы ожидали? Вы заявили, что наши храбрые солдаты ежедневно гибнут тысячами, пока идет большое наступление, и что они кладут жизнь за Литл Пифлингтон, - это ваши точные слова. Займите вы их место, - ваши точные слова. Разве так вербуют в армию? Огастес. Но я подчеркнул, что вдовы получат пенсию. Письмоводитель. Знаю, слышал. Но это было бы уместно, если бы вы вербовали вдов. Огастес (поднимаясь в раздражении). В этом городе живут одни трусы. Я заявляю со всей ответственностью: одни трусы! Считают себя англичанами и боятся драки. Письмоводитель. Это они боятся драки? Посмотрели бы вы на них вечером под праздник. Огастес. Да, они не прочь подраться друг с другом; но они не желают драться с немцами! Письмоводитель. Что ж, у них есть основания драться друг с другом. А какие у них могут быть основания драться с немцами, которых они в глаза не видывали? Им не хватает воображения, вот в чем дело.
... - Здравствуйте, Мария Васильевна, - произнесла Евдокия Петровна. - Это ты, Дуня, - сказала ей Мария Васильевна. - Pдись со мной, давай с тобой разговор разговаривать. Поищи у меня в голове, я давно не мылась. Дуня с покорностью села рядом: Мария Васильевна положила голову ей на колени, и соседка стала искать у нее в голове. Обеим теперь было легче за этим занятием; одна старательно работала, а другая прильнула к ней и задремала в покое от близости знакомого человека. - Твои-то все померли? - спросила Мария Васильевна. - Все, а то как же! - ответила Дуня. - И твои все? - Все, никого нету. - сказала Мария Васильевна. - У нас с тобой поровну никого нету, - произнесла Дуня, удовлетворенная, что ее горе не самое большое на свете: у других людей такое же. - У меня-то горя побольше твоего будет: я и прежде вдовая жила, - проговорила Мария Васильевна. - А двое-то моих сыновей здесь у посада легли. Они в рабочий батальон поступили, когда немцы из Петропавловки на Митрофаньевский тракт вышли А дочка моя повела меня отсюда куда глаза глядят, она любила меня, она дочь моя была, потом отошла от меня, она полюбила других, она полюбила всех, она пожалела одного - она была добрая девочка, она моя дочка, - она наклонилась к нему, он был больной, он раненый, он стал как неживой, и ее тоже тогда убили, убили сверху от аэроплана А я вернулась, мне-то что же! Мне-то что же теперь! Мне все равно! Я сама теперь как мертвая - А что ж тебе делать-то: живи, как мертвая, я тоже так живу, сказала Дуня. - Мои лежат, и твои легли Я-то знаю, где твои лежат, - они там, куда всех сволокли и схоронили, я тут была, я-то глазами своими видела. _ерва они всех убитых покойников сосчитали, бумагу составили, своих отдельно положили, а наших прочь отволокли подалее...
